В Воронеже 27 марта пройдет показ танцевального спектакля «Капричос». В текущем сезоне эта постановка стала первой премьерой в Камерном театре. Хореографические спектакли Камерного всегда отличаются сложностью и нестандартными сценическими решениями. Московский режиссер Константин Мишин перенес офорты Гойи на язык хореографии, сделав акцент на зрелищности. О том, какой получилась постановка, в материале для «Умбра Медиа» рассказывает искусствовед Екатерина Воронина.

Танцевальный спектакль «Капричос» вдохновлен известной серией офортов испанского художника Франсиско Гойи, что чувствуется буквально в каждом фрагменте постановки. На сцене три женщины в зооморфных масках и золотых плащах под тревожную музыку поочередно повторяют движения друг друга. Сначала одна Мойра, или Ведьма, или Грация сбрасывает капюшон, демонстрируя прекрасную и пугающую звериную морду, затем уступает место следующей, отходя на второй план и пряча личину под покровом.

Перемещаются они медленно, завораживающе. В стороне от дам находится мужчина в золотом костюме, силуэт которого напоминает наряд конца XVIII столетия. Этот персонаж словно приглашает зрителя в свой жуткий сон. Постепенно сцена заполняется танцовщицами в звероподобных масках и танцорами в масках с клювами, они постепенно надвигаются на героя, обступая его. И кошмар начинается.

Эта сцена считывается как цитирование самого известного офорта серии «Капричос» — «Сон разума рождает чудовищ». На рисунке Гойи изображен мужчина, уснувший облокотившись на стол, из глубины картины на него надвигаются монстры: совы, летучие мыши. К своему произведению художник добавил пояснение: «Воображение, оставленное разумом, порождает невообразимых монстров; при разуме, связанным с ним, воображение и есть исток искусства и чудес».

В эпоху Просвещения, которая как раз и завершается на рубеже XVIII — XIX веков, разум трактовался как единственный ориентир нравственного поведения, единственно верный способ познания мира, отсутствие разума рассматривалось как источник социальных пороков. Именно в эту тему углубляется Франсиско Гойя в своих офортах: он изображает уродливых, гротескных существ, колдунов, ведьм и антропоморфных животных, высмеивая и человеческие нравы, и общественные институты. Так сарказму художника подвергаются такие явления как проституция, коррупция, глупость, но не меньше достается религии, институту семьи и аристократии.

Спектакль Константина Мишина не про пороки общества, это скорее ассоциации, вызванные «причудами» великого испанца. Зритель постепенно погружается в кошмарный сон Франсиско Гойи, наполненный пугающими существами и мрачными сюжетами. К тому, чтобы на сцене воцарилась страшная испанская сказка, приложили свой талант все создатели спектакля.

В черном кабинете сцены на дальней стене сменяют друг друга офорты Гойи, но это лишь фон — ведущая роль, безусловно, принадлежит танцорам. И их костюмам (сценография и костюмы Анна Фёдорова). С помощью узнаваемых силуэтов художник погружает зрителя в конец XVIII столетия, но это скорее игра в эпоху, ведь под гротескными кафтанами у танцоров прячутся толстовки, а под бесформенно-широкими кюлотами — дерзкие укороченные панталоны. Каждая деталь содержит отголоски испанского костюма. Это и драматичное сочетание черного и золотого; и широкие плащи — капы; и мантильи; и юбки-баскиньи, закрепляющиеся поверх одежды; и, конечно, веера, в начале спектакля традиционные, а в финале — огромные, напоминающие крылья гигантских летучих мышей. Испанские ассоциации присутствуют и в музыке (композитор Ярослав Борисов), но также скорее как характерные акценты, а не как основная составляющая звукового оформления спектакля.

Художник по свету (Максим Бирюков) создает световую партитуру, которая буквально вторит свето-теневому решению офортов. В своих работах Франсиско Гойя использовал сочетание техник гравюры на металле, он и штриховал офортной иглой, и работал пятном в технике акватинта, создавая динамичные тональные переходы. Также луч света, выхватывая артиста, медленно расползается по сцене или меркнет, погружая зал во тьму.

Хореография полна испанского колорита, который проскальзывает то в повороте головы, то в движении руки, то во взмахе веера. Но главное, что изобретательными приемами удается создать Константину Мишину — настоящий бестиарий уродцев. В какой-то момент сценой завладевают пугающие карлицы-старухи с корзинами, набитыми младенцами. Гойя посвятил им несколько сюжетов: его жуткие мойры то прядут нить судьбы из младенцев, то собирают их, словно фрукты. На сцене в Камерном они идут дальше, пожирая свою добычу и тем самым напоминая зрителю еще более поздние и еще более мрачные работы Гойи — фрески в Доме глухого, созданные художником на закате жизни.

Немало сценического времени уделяет режиссер и кокоткам в нижних юбках, которые они напялили на шею, а их головы, вместо мантильи, венчают перевернутые стулья. Яркий образ для офорта еще более ярок на сцене: танцовщицы двигаются, крутятся, оказываются то на стульях, то под ними, то просовывают головы в спинки стульев, лишаясь таким образом человеческой природы и превращаясь в пугающих существ. Это уже не только некие легкомысленные девицы, но и суккубы, принадлежащие к особому бестиарию, возникающему на сцене. И это не единственный случай, когда в спектакле появляются существа, не представленные в офортах: то танцоры с помощью поддержек образуют гигантского монстра о четырех ногах и с головой пупса; то начнут переворачиваться в парах, словно огромные жуки. Во всех описанных метаморфозах огромная роль отведена костюму, который то скрывает актеров; то подчеркивает их движение; то струится, переливаясь; то топорщится жесткими складками золотой тафты.

Эстетическая составляющая в спектакле «Капричос» во много раз значительнее смысловой. Если офорты Гойи — язвительное высказывание художника, то воплощенные на сцене сатирические эпизоды не смешны и беззубы. «Капричос» в Камерном скорее исследование на тему красоты и уродства в мире офортов Гойи, здесь нет сюжета, нет повествования, нет обличения или восхваления, но есть постоянные метаморфозы из прекрасного в пугающее и обратно. И музыка, и свет, и танцоры то восхищают, то ужасают, то, соединяя столь разнонаправленные чувства, завораживают.

Фото: Андрей Парфёнов