Художник Иван Плющ: путь от самоорганизации до биеннале

Случайные знакомства людей искусства порой приводят к интервью. Так и вышло, когда на независимой ярмарке искусства «Куча» в Петербурге художница и куратор Марина Жолондзь побеседовала с Иваном Плющом. Иван — известный художник, живет и работает в Петербурге и Будапеште. Лауреат премий имени Курехина, «Инновация» и Strabag Award (Вена). Основатель творческой группы и студии «Непокоренные», участник молодежных биеннале, участник параллельной программы «Манифеста 10», а также параллельной программы Венецианской биеннале в 2015 году. Он работает с живописью и инсталляцией, осмысляет коллективное бессознательное, историческую память постсоветского общества и идентичность человека в условиях турбулентности. Разговор сложился о пути художника, о кризисных временах и о том, что делать сейчас молодым авторам в нынешней текучей неопределенности.

— Как начался твой путь в искусстве?

— Когда меня уже второй раз выгнали из художественного училища имени Рериха за двойку по физкультуре, я поступил на монументально-декоративное искусство в Академию имени Штиглица. В училище были довольно старорежимные представления об изобразительных трактовках тех или иных тем в живописи, рисунке и композиции, и поэтому у меня возникли непреодолимые разногласия с преподавателями. В Мухе (как мы всегда называли Штиглица), напротив, царило чувство свободы и были возможности для эксперимента. И помимо учебной программы я продолжал по вечерам заниматься своим искусством (я тогда называл это творчеством).

Поскольку я жил в не очень большой комнате, то и картины были небольшие. А меня будоражила идея монументальных работ. Витражи и мозаики в общественных местах могут видеть много людей, а росписи в интерьерах — хороший способ хороший способ сделать искусство частью жизни людей. Уже на первом курсе в Мухе я сделал первый большой заказ для ресторана «Строгановский» на Невском. Потом пошли другие заказы, но буквально через пару лет я понял, что больше не хочу этим заниматься. В российском менталитете есть дурацкая черта: если у тебя есть деньги, ты как будто бы профи во всем: можешь, например, заказать мурал с березками и не будешь слушать профессионала, который говорит, что это неуместно и безвкусно в таком интерьере. Это эхо прошлого, которое, как мы уже сейчас понимаем, так и преследует нас.

— И тогда твой путь пошел в сторону студии «Непокоренные»?

— Как раз в то время, году в 2006, я начал обсуждать сложившуюся ситуацию с искусством в Петербурге со своей знакомой Настей Шавлоховой (основатель галереи Szena — ред.), которая училась на искусствоведении на параллельном потоке. Русский музей, Эрмитаж, несколько галерей и все — тогда больше ничего не было в городе. Мы решили это менять. Так у нас родилась идея о своей студии.
Мы придумали суперконструкцию, как сейчас можно с уверенностью сказать.

Есть несколько художников, которые всё время находятся в студии как организаторы, у них постоянные мастерские. И есть резиденты, которым мы даём мастерскую на три месяца. Максимальная пролонгация — два-три срока, чтобы была сменяемость. Все резиденты могут между собой общаться и смотреть, что кто делает. И так рождается диалог между художниками: через разговоры, хождение друг к другу в гости в мастерские.

Нашей удачей было, что нашёлся человек, у которого был бизнес-центр, где техэтаж пустовал. Он стал нашим меценатом и отдал его нам под студию, и мы ринулись там делать ремонт. И до сих пор с 2007 года на Проспекте Непокоренных в Петербурге существует наша студия «Непокоренные 17».

В какой-то момент к нам с Настей присоединился Илья Гапонов. Он учился старше меня и тоже был активным студентом: выставлялся в коридоре пятого этажа в Мухе на самоорганизованных выставках на нашей кафедре. Ему было нужно что-то кроме учебы, и мы его позвали к себе, и с тех пор «Непокоренными» занимаемся втроем, и решения мы принимали и принимаем коллегиально, обсуждая все.

Хотя в последние годы мы разъехались по своим делам и проектам, но «Непокоренные» существуют и сейчас как эдакая мини-коммуна. У нас появился администратор. Резиденты, правда, стали сменяться реже, но порой мы участвуем в ярмарках как самоорганизация, чего раньше не было.

— Вспоминается успешный пример студии «Тихая» из Нижнего Новгорода. Вообще такая модель, как у вас, сейчас кажется очень эффективной для карьеры в искусстве.

— 19 лет назад мы почти ничего не знали и не могли заглянуть в будущее. Мы просто почувствовали, что того, что мы делаем, не хватает, необходимо место притяжения.

Российский арт-мир довольно маленький. И поэтому просто понять, какие проблемы в нем присутствуют. Всегда актуально художникам иметь мастерские, разговаривать об искусстве, собираться вместе, создавать выставки.
Еще мы стали приглашать к себе кураторов, коллекционеров, галеристов, чтобы им что-то показывать. Мы устраивали дни открытых дверей: отодвигали все вещи в мастерских к стенкам, вешали работы и получались такие мини-выставки, опен-студии. И лекции проводили: приглашенные искусствоведы и сами художники рассказывали о том, что им интересно.

Когда ты молодой художник, ты должен бегать везде, со всеми знакомиться, искать контакты. А когда у тебя есть «открытая студия», ты просто сидишь в своей мастерской, рисуешь, лепишь, и уже к тебе приходят гости. Коллекционеры, галеристы, кураторы, арт-деятели, журналисты любят приходить в мастерские. В то время еще было много иностранных гостей, и все, прознав про нас, сразу к нам шли. Мы дружили с французским институтом, и лет шесть подряд к нам заглядывали и арт-туристы, и профессионалы, включая кураторов из Помпиду.

Мы даже уже в какой-то момент устали от этого, потому что вот ты работаешь, что-то делаешь, и тут экскурсия, а это сразу минус три часа: разговоры, чай… Но зато эта конструкция оказалась жизнеспособной, суперактуальной. Буквально за полтора года мы перезнакомились со всеми арт-деятелями Петербурга и Москвы.

Например, в начале 2008 Настя на открытии в Эрмитаже подошла к куратору проекта «Эрмитаж 20/21» и позвала его на день открытых дверей к нам посмотреть молодое искусство. Так к нам пришел Дмитрий Озерков, с которым мы познакомились и подружились. Тогда же он сразу отобрал у меня несколько работ для выставки в Лондоне, а потом он стал куратором многих моих выставок в России и мире.

— У тебя обширный опыт участия в выставках, ярмарках и биеннале в разных странах. А с какими галереями ты работаешь сейчас?

— На арт-фестивале в Подмосковье я познакомился с Сережей Поповым (искусствовед, галерист, куратор, специалист по отечественному современному искусству — ред). Это было летом или осенью 2007 года. Он уже знал про нашу студию. Так галерея pop/off/art стала моей первой галерей, с ней я и сейчас работаю. В 2024 году я был на их стенде на Cosmoscow. Буду у них на стенде в этом году на ярмарке «Каталог» осенью. И мы планируем Cosmoscow и мою персоналку на следующий год.

Вообще я сейчас живу между Будапештом и Петербургом, но в Европе сейчас ни с кем не работаю на контракте. С 2022 года все разладилось в этом плане, и не только у меня, само собой: взаимоотношения у многих художников с европейскими галереями испортились. Политика давит абсолютно на все сферы.

Я работаю сейчас с американской галерей Deborah Colton. Сейчас в Хьюстоне закончилась наша с Ольгой Тобрелутс персональная выставка в музее Pearl Fincher, длившаяся более трех месяцев. А так в разные времена я работал, конечно, с разными парижскими и лондонскими галереями.

— Поговорим о твоих проектах. В 2021 году ты сделал работы про ИИ еще до того, как это стало мейнстримом. В нескольких проектах у тебя встречается образ красных дорожек, напоминающих о советском времени. Кажется, в искусстве ты предвидишь будущее и обращаешься к прошлому?

— Часто люди думают, что художники — провидцы. Сверхзадача каждого из нас — поймать маркер времени, попасть в его нерв. Художник тратит много сил и времени, чтобы рефлексировать о том, что вокруг происходит.

Я думаю, вовремя сделал проект про ИИ, потому что это было его начало. Мне было просто интересно провести исследование, как видит машина, как возможно с ней взаимодействовать. ИИ — всего лишь инструмент. Он не может креативить, он анализирует и выдает ответ на базе сделанного. Но ИИ будет влиять на наше будущее, многие профессии действительно изменятся или станут невостребованными.

В 2017 году я сделал проект «Министерство любви», связанный с книгой Оруэлла «1984». Я показывал его в Париже и позже частично в Казани в 2023-м. Сейчас это чуть ли не самая популярная книжка в мире, потому что про нее все снова вспомнили после ковида и новой ситуации в мире.

В 2019-м был проект «9 кругов» во Флоренции в музее Марины Марини. Дима Озерков был куратором. Там я сделал сайт-специфик проект, где красная дорожка является кровеносной системой всего музея. Красные дорожки для меня — важный символ, сложный и интересный. Это про путь к славе, на который общество выталкивает всех людей и в то же время символ некой структуры власти. Учитывая русскую историю, и символ тоталитарности.

Первым моим проектом, исследующим эту тему, был «Процесс Прохождения», показанный на Уральской биеннале в 2012 году.

Сейчас перестраивается всё, и весь мир тоже. Капиталистическая система просто зашла в тупик в определенный момент. Понятно, что нужно что-то менять глобально. Собственно говоря, в эту эпоху скоростных изменений мы и живём. И задача художника — замечать это, быть чутким к изменениям вокруг.

— Во многих твоих проектах ощущается тема перемен, например, горизонтальные подтеки стали твоим фирменным приемом. Смотришь на них и ощущаешь непостоянство всех явлений, ход времени…

— Эта текучесть для меня что-то очень личное. Меня с детства будоражил поиск понимания, контакта между людьми. И плюс на это наложилось моё ощущение реальности, в которой все ускользает из нашего внимания. Вся эта неуловимость и нечеткость отразились в этом Flowing, так появился мой стиль. Эти вопросы не теряют своей актуальности для меня и сейчас.

Иногда бывает, кто-то говорит: «Ну да, ты супер узнаваем». Не знаю, наверное. Я постоянно думаю, что-то пытаюсь дополнить, развивая свои идеи. В двадцать первом у меня была большая персональная выставка в Московском музее современного искусства на Петровке. И одна из ее целей была показать, как мои разные проекты разговаривают между собой. Получилась целостная, сложносочиненная выставка.

— Ты участвовал в Венецианской биеннале десять лет назад как раз по приглашению Дмитрия Озеркова. Расскажи про этот опыт.

— Конечно, я был очень рад участвовать в этом проекте: это про место, тему, возможность поработать с новым материалом и потрясающе профессиональную команду. Это был проект Glasstress 2015 Gotika в Палаццо Кавалли-Франкетти, где было несколько кураторов, каждый из которых позвал свой пул художников, которые ему близки.

Там собрались топовые художники, а сам проект был связан с использованием муранского стекла. Я показывал скульптуры проекта «Стеклянная болезнь». Стекло — это специфический материал и особая технология, художникам оказали техническую поддержку, и получился очень интересный эксперимент перевода привычных техник в стекло.

Профессиональное сообщество сейчас часто критикует Венецианскую биеннале. Тренд на пост-колониальность делает модным искусство глобального Юга. В 2024 году биеннале была напичкана фольклором африканских стран. Кажется, эта игра в пост-колониальные травмы затягивается…

В этом году Россия после перерыва показала какой-то очень странный павильон, тоже очень лубочный. Но удивительно, что балалаечная тема склеилась с общим настроем биеннале и даже с выступлением активисток на улице во время открытия. Думаю, для зрителя вне контекста, это такой единый тотальный музыкальный перформанс получился. Но кто его знает, где тут случайность на самом деле….

— Что посоветуешь делать молодым художникам сейчас во времена всех этих парадоксальных перемен и ограничений?

— Художники, внося свой вклад в культуру, в цивилизацию, пытаются поймать маркер времени, важное. Сценариев миллион, никто не понимает, что будет завтра, растет степень недоверия к любой информации. Во время пост-пост-пост…правды художники могут быть наблюдателями и развивать свои темы.

О чем говорить? Не о том, что все считают обязательным, а о том, что тебе важно. В долгую перспективу ты и твоё искусство намного важнее. Но глупо и нелепо не знать того, что происходит вокруг. Кто-то использует эзопов язык, ссылки и намеки, изобретает целые механизмы. Другого сейчас нет для разговоров о реальности.

Если ездить смотреть искусство сложно, важно изучать интернет, пока он есть. Но при этом не копировать. Есть примеры, когда точная копия чужого высказывания находила место в русском арт-мире, но это неправильно, это путь в никуда для молодого автора.

Художник может быть одиночкой, а может работать в сообществе. Если молодой художник не входит ни в какое сообщество, держится особняком — это просто немножко сложнее для карьеры, медленнее, но кому-то так комфортнее. И это тоже нормальный путь. Хотя у меня и нашей студии был другой опыт.

Но важно упомянуть, когда я начинал, было благоприятное время. Было много денег в культуре, много проектов, открывались галереи, фонды, частные музеи и так далее. И молодым художникам было комфортно постепенно входить в арт-мир. В культуре должны быть деньги, а сейчас, конечно, с этим проблемы, помимо того, что еще и нельзя говорить то, что ты думаешь.

Россия никогда не была модной в мире в плане современной культуры, и Россия ничего не делает для этого, скорее наоборот. У Китая лет 15 назад была правильная, грамотная стратегия: они сделали своё современное искусство популярным и очень дорогим. Это важно, потому что это серьёзная часть презентации страны и ее культуры в мире. Современность — это современное искусство, а не балет «Лебединое озеро».

Но сейчас так. Значит, время думать, делать и отдавать себе отчёт, что не самый простой период. Но я очень надеюсь, что поскольку все процессы в мире сильно ускорились за последние 100 лет, то и этот этап пройдет быстрее. Когда-то это случится, и мы можем допустить некий новый подъём, когда культура станет снова важной.

А сейчас мы живем в таком текучем времени, когда представления о реальности выходят за свои рамки. Мы в пограничном состоянии, когда старое отжило, а новое еще не появилось.

Фото: из архива Ивана Плюща