На прошлой неделе мастерская «Дай пять», открытая художниками Мишей Gudwin и Яном Посадским на улице Пятницкого, после небольшого перерыва возобновила работу новой выставкой. На несколько дней в мастерской «поселились» работы художницы Анны Афониной из Петербурга на её персональной выставке «А если найду?». Анна в интервью «Умбра Медиа» рассказала о воронежской творческой диаспоре, эстетике плёночных фотографий и неприятных ощущениях на банане.

В считанные минуты петербургская художница Анна Афонина вот-вот представит свою персональную выставку «А если найду?». А пока в мастерскую «Дай пять» ещё не зашли первые зрители, она, с руками в жёлтой краске, режет яблоки на небольшой кухне. В такой атмосфере перед открытием и прошла беседа.

— Мастерская «Дай Пять» находится в квартире. По-моему, это довольно необычно, а тебе как подобный формат выставки?

— Всего у меня было две персональных выставки. Выставлялась в «Студии Непокоренные 17» в Санкт-Петербурге и в «Фонде Владимира Смирнова и Константина Сорокина» в Москве. Эта, получается, третья. В обычных галереях такой официоз, люди не знают, что там делать. А экспозиция в квартире – это странно, но мне нравится. И этого очень не хватает. Была на одной такой выставке в Москве, было так необычно продумано. Приходишь по звонку, тебе проводят специальную экскурсию, как в частной галерее. Будто искусство показывают именно тебе лично, это так особенно, приятно. Мои друзья-художники как-то пытаются развивать этот формат в Питере, тем более он оказывается всё более востребованным. Но подобного всё равно очень мало. Вообще на андеграундных питерских выставках прослеживается настроение полного пофигизма и преобладает атмосфера расслабленности.

Работы Анны Афониной на выставке в Воронеже

— А в Воронеж как тебя занесло?

— Последние два месяца я живу в Москве. Там я однажды попала на открытие выставки воронежского художника Ивана Горшкова. Выступали группа «Головогрудь», оперный певец Константин Мошкин, многие другие интересные ребята. В какой-то момент я заметила, что все клёвые люди, которые меня там окружали, из Воронежа. И думаю: «Так, что-то здесь неладно, что это за странная диаспора?». Тогда я поняла, что в этом городе действительно есть какая-то интересная и живая компания. И вот, за неделю до открытия меня позвали сюда. А за час до открытия у нас произошла нечаянная коллаборация. Я, Миша и Ян записали безумный смех в туалете и в ванной. Звучит, конечно, страшно. Но все очень правильно словили это настроение. В общем, всего за день мы развесили работы, подготовили аудио со смехом и даже сделали банан: я его шила, а парни набивали и красили. Вообще я заказала настоящий чехол для банана, как бы «кожуру», но пункт выдачи сегодня не работал. Теперь он так и лежит где-то здесь, на проспекте Революции. И нам никак не воссоединиться, потому что уже утром я уезжаю. Это так ужасно. Надеюсь, приеду сюда в скором времени на поэтические чтения на несколько дней и заберу его.

Банан Анне пришлось делать из подручных материалов

— Название тоже вместе придумали?

— Да. Оно о том, что банан спрашивает у меня. Он как бы говорит: «Давай, выкладывай, что у тебя там за ощущение? Негатив есть? А если найду?». А я отвечаю: «Не-не-не, ничего я такого про тебя не думаю!».

— То есть выставка — о неприятных воспоминаниях из семейного отдыха в Краснодарском крае?

— В общем и целом да, про такой стандартный семейный отпуск. История про поездку из зоны комфорта, где всё не так. Про ощущение себя в пубертатном возрасте, когда вы с семьёй такие бледные, нелепые, выбрались куда-то, и ты вроде ещё ребёнок, а вроде время банана уже закончилось. Как бы нужно веселиться, но что-то тебе мешает. И как символ этого агрессивного отпускного веселья — банан, который унесёт тебя далеко в море, и поминай как звали. Он для меня вообще какой-то токсично-маскулинный. Странная штука, садишься на неё и умираешь от страха, хотя должен радоваться. Такие эмоции у меня были тогда, и сейчас. Не совсем понятно почему я хочу забыть это, ведь никакой травмы у меня не осталось, это был отличный отпуск. К тому же это был единственный и последний наш отпуск. Такая тема, что после мы с семьёй уже никуда не ездили. Всё очень изменилось, у мамы на работе было перераспределение. Я попробовала водку и сигареты, это стало последним моментом детства перед кардинальным взрослением.

— Если это самое последнее воспоминание, почему ты так хочешь стереть его?

— Конечно, есть ценность в том, что оно последнее. Но и я такой художник, который видит ценность в том, в чём видит дискомфорт. Бывают периоды, когда всё хорошо. Например, когда влюбишься, никакая работа уже не идёт, думаешь только о том, как хорошо птички поют. Так вот, это не тот продукт, с которым я хочу работать. Кто-то умеет транслировать это, а я просто наслаждаюсь. В общем, работаю, только когда натыкаюсь на «стоп».

— Мама видела эту серию?

— Вроде бы нет. «ВКонтакте» я общаюсь с родственниками, они сделали репост анонса этой выставки, но у меня про неё пока ничего не спрашивали. Там есть фразы типа «беспомощная радость нашей неполной семьи», которые могли бы её обидеть. Скорее всего, они ничего не читали, а если и читали, то не въехали. С другой стороны, даже если мама увидит, скорее всего, не поймёт. Или поймёт, но сказать постесняется. Я не думала, что люди прошлых поколений чувствуют мою задумку до одного случая. На мою выставку в «Непокорённых» пришёл один известный коллекционер, который не любит себя афишировать. Вначале он спросил: «Ну и что вы хотели этим сказать?». И я думаю: «Ну всё, началось». Но потом он просто продолжал фразы за меня, полностью транслировал мой посыл, улавливая очень чувственные вещи. От него что-то подобное я ожидала услышать в последнюю очередь. Было удивительно, что вот я, дурацкий кривобокий художник, и такой вот успешный меценат пережили одинаковые вещи.

— Тяжело ли выставлять на всеобщее обозрение что-то имеющее личную предысторию?

— Раньше немного комплексовала по этому поводу, было правда сложно говорить в работах о своём личном. Казалось, это всё равно, что выйти голой. Потом я стала обсуждать свои эмоции, мысли со своими друзьями-художниками. Оказалось, что они все чувствовали совершенно то же самое, ничего такого слишком интимного в этом нет. Это одновременно и личное, и коллективное, безличное. В каком-то смысле, как национальная травма.

— Получается, в этой серии прослеживается такая мини-драма. А ты когда-нибудь рассуждала в своих работах на более глобальные темы?

— Сейчас считается, что каждый честный художник должен заниматься околоактивистским искусством, говорить про социальные проблемы. Мне нравится это искусство, тоже очень хочу в этом направлении поработать. При этом социальные темы можно назвать табуированными. Как и некрореализм, и религиозное искусство. Ещё мне нравятся художники, которые работают с национальными травмами. Как современные немцы до сих пор пишут на тему фашизма, русские – на тему коммунизма.

— Проецирование воспоминаний из прошлого на творчество, наверное, требует больших затрат эмоциональной энергии?

— Я всегда работаю с темами, которые мне неудобно вспоминать, которые вызывают дискомфортные странные чувства. Ловлю себя на том, с чем это может быть связано. Я, как правило, обращаюсь даже не к конкретным моментам, а к тому, как я их запомнила и почему именно так. В данном случае это были ощущения во время семейного отдыха. Когда я нашла эти плёнки, поняла, что ничего не прошло, вся эта сложная палитра чувств актуальна для меня и сейчас. Возможно, если бы я нашла негативы фото с другого переломного момента жизни, ухватилась бы и за них. Ведь только спустя время, анализируя переходные состояния, понимаешь, что переломным был именно этот момент. Обычно получается так: я понимаю, что мне уже не хочется двигаться дальше в этих воспоминаниях, и настало время перерабатывать их в творчество. Для меня это наиболее плодотворная почва для работы. В какой-то момент процесса я отдаляюсь от этой неудобной эмоции и прихожу к совершенно новым разным выводам. Устанавливаются необычные причинно-следственные связи, возникает новая эстетика, новый язык, новые направления. Это безумно интересно и близко к психоанализу – рисуя, пытаешься понять, рефлексировать. Это в какой-то степени болезненно, а в какой-то высвобождает.

— Цветовая палитра всей экспозиции напоминает фотографии, переведённые в негатив. Как я понимаю, это и стало вдохновением для серии?

— Действительно, эстетику и цветовую палитру подсказали чёрный фон и зелёные лица, которые видишь, когда смотришь на проявленную плёнку на просвет. Всё началось с момента, когда я приехала домой в Тольятти, случайно нашла плёнки с фото нашего семейного отпуска. Я не могла рассмотреть все детали, многое выглядело размыто. Но мне нравится думать, будто бы человек на них, будто заформалиненный, остался навсегда. Нравится, что плёнку можно разрезать, и поэтому я поместила на холстах крестики, чтобы был эффект того, что работы, как фото, можно взять разрезать или форматировать, приблизить или отдалить как угодно бесконечное количество раз. Обожаю эстетику фото, она крутая. Даже больше то, как они работают на восприятие. Есть такая тема: когда картина попадает на подрамник, она превращается именно в картину, выглядит слишком монументально и только раздражает. А мой формат ни к чему не обязывает. К тому же, по образованию я график, а не живописец. Наверное, это предрассудки, когда-нибудь я успокоюсь, и меня не будет это бесить, но пока ощущение тяжеловесности всё же есть.

— Мешает ли академическое образование в создании подобного рода работ?

— Я люблю академическое рисование, это заметно по фигуративности моих работ. Пока что я не мыслю вне фигуративного рисования и не могу резко уйти в абстракцию насовсем. Например, арт-директор «Смирнова-Сорокина», увидев мою выставку, сказал: «Ну сразу видно, академист. Заметно, что ты этих портретов нарисовала триллион». И тогда я поняла, что это уже давно сидит где-то глубоко. Мне очень нравятся абстракции, но я сама не могу выдавать их. Незавершённость работ – это скорее такая практика по пониманию отношения к листу, тому, как работает пустое, ничем не забитое пространство. Кстати, я бы хотела попробовать и с текстом. У меня сохранилось много ёмких высказываний, мамы или отчима, например. Но в моём случае, фразы слишком сильные, они становятся доминантой, поэтому нужно именно подбирать картинку под них. Иначе возникает диссонанс, текст убивает живопись.

— После окончания академии художеств в Петербурге, жизнь тебя забросила в Китай. Как тебе дался этот опыт?

— В Китае я год работала преподавателем. Произвёл впечатление и хорошее, и плохое. Там очень котируются российские академические художники, чересчур ценится именно прикладной навык. Китайцы трепетно и серьёзно относятся к этой школе, поэтому в какой-то момент мне стало тяжеловато. На меня смотрели просто как на какую-то штуку, которая что-то умеет. Но это был полезный опыт. Уже с закрытыми глазами могу нарисовать портрет китайца. Теперь если делаю мастер-классы по портретам, всегда приглашаю азиатов, просто потому что привычно.

СПРАВКА

Анна Афонина родилась в 1989 году в Тольятти. В 2008 году окончила ГОУСПОТУИ (Тольяттинское училище искусств) по специальности «графический дизайнер». В 2017 году окончила Академию художеств им. И. Е. Репина, а в 2019 отделение ассистентуры — стажировки там же. Сейчас живет и работает в Санкт-Петербурге и москве. Участник резиденции в Китае, в Санкт-Петербурге — «Студия Непокоренные 17», в Москве — «Фонда Владимира Смирнова и Константина Сорокина».

Фото: Яна Соколовская, из группы мастерской «Дай пять» в ВК

Добавить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.